http://forumfiles.ru/files/0018/63/71/24812.css
http://forumfiles.ru/files/0018/63/71/38208.css
http://forumfiles.ru/files/0018/63/71/38416.css

Бесконечное приключение

Объявление


Полезно знать:
Правила Вводная Сюжет Всё о Бертад FAQ Поиск АМС Партнёрство Выяснение отношений Занятые внешности Шаблон анкеты
Новости форума:
Мы ждем игроков, как в крепости ждут подкрепления.
Новый дизайн, ведем технические работы над недочетами.
Форум начал игровую деятельность с 27.07.2017
Эта игра - эксперимент. Мы не надеемся на большую популярность, не стараемся быть лицеприятными во всем, наша задача - Игра "с" и "для" игроков. Мы хотим вдохновить и чтобы вы вдохновляли нас на то самое "Настоящее", что скрывается в уголках наших душ. Получится ли? Судить остается только вам.
Кратко:
В связи с повышением популяции кроссоверов и понижением спроса на активный мастеринг, эта ролевая создается как эксперимент, главной задачей которой будет квестовое наполнение и полная свобода творчеству игроков.

система игры: эпизодическая
система мастеринга: смешанная
оформление поста: свободное

Выдающиеся игроки:

Администраторы:


Модераторы:

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



[aamcd]

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

Устрою тут ярмарку тщеславия.
Давно не видел на форумах творческих разделов.

0

2

http://s003.radikal.ru/i202/1407/d5/a278d60f8cb8.gif

Запретная быль,
бетонная пыль,
проданная даль.

 
 
 
  Всегда есть скептики.
  — А кирпичи... вы видели, нет, вы видели эти кирпичи?
  — Это никуда не годится. Диверсия, право слово.
  — Такими темпами стройка сойдет на псы еще до конца года.
  — Куда сойдет?
  — Туда и сойдет. Развалится все к чертям собачьим.
  Смеялись. Недоверчиво, но нервно.
  — Да разве когда такое было, Зарра? Пугаешь только. Тише, еще услышит кто.
  Но оказалось, что семьдесят лет назад башня все-таки упала.
  Так писали в запрещенных старых книжках. Те из строителей, что умели читать и держали такие книги в руках, прочли и рассказали другим. Рассказывали про гравюры с изображением замкнутой лестницы, идущей все время вверх, про этажи с невероятно переплетенными колоннами, мозаики, паркеты из повторяющихся фигур людей и животных. Это надо увидеть, — говорили они, — чтобы понять, что это невозможно!
  Потому семьдесят лет назад башня и упала, — так говорили.
  Не верили. Но тревожились, — ночами башня стонала, словно старуха. Днем, когда гремели краны, кричали строители и кипела стройка, стонов не слышали. Но по стенам исполинской башни иногда проходила вибрация. Ветер бил постройку, дожди вымывали кирпичи, нижним и особенно средним этажам всегда был нужен ремонт. Там же, на нижних и средних этажах, стояли палатки, где готовили еду. Быстроногие мальчишки разносили ее строителям, а еще передавали новости, команды, носили инструменты.
  Все были при деле.
  Женщины готовили, ткали теплые вещи, — наверху башни было очень холодно, — строители клали кирпич, архитекторы проектировали этаж за этажом. Музыканты сочиняли песни, — как же работать без песен? — рабочие на заводах не успевали производить материалы. Работа кипела, хоть с каждым месяцем становилась все труднее из-за высоты постройки.
  Но семьдесят лет назад башня упала.
  И некоторые были уверены, что не впервые.
 
***

 
  Тимка очень плохо спал, — постоянно снилось, что он срывается с вершины башни, чувствует смертельную легкость, от которой захватывает дух. От этой легкости он ворочался, стонал, просыпался. Даже если бы Тимка не знал, что падает, все равно — такую легкость можно почувствовать только в последний раз.
  А потом смерть.
  Тимка не совсем понимал, как это — смерть. Невозможно было представить, что брат есть, солнце есть, мама есть, даже башня вот она, а его, Тимки, нет. А если его нет, то и смерти тоже, получается, нет без него.
  Но смерть была, — еще вчера Тимка видел на окне венки в доме напротив. Там кто-то умер.
  В последнее время люди часто умирали. Задыхались на верхних этажах, попадали в дробилки, пропадали без вести, погибали в драках, — иногда вспыхивали стычки. Но это редко.
  Чаще всего срывались с башни.
  Тимка встал, зевнул. Вышел во двор, поежился от ночного холода.
  Верхушку постройки было не разглядеть. Отсюда казалось, что горизонт задирается вверх и стремится в облака, — чем выше, тем тоньше становилась башня. Если идти прямо, то можно попасть на небо. На небе — Бог. Но Тимка знал, что там холодно и можно сорваться.
  Давно привычная, необходимая башня почему-то сейчас выглядела враждебной, чужой. Тимка разнервничался и пошел в дом. Но и находиться внутри тоже не хотелось. Вздохнув, он лег на циновку и попытался заснуть.
  Заснул он лишь под утро.
  Ему приснилось, что он падает.
 
***

 
  Мама плела шерстяные нити.
  — Мам.
  — Что?
  — А зачем мы строим башню?
  На секунду мама замерла. Потом рассмеялась.
  — Я не знаю, Тимка.
  Тимка удивился. Недоверчиво улыбнулся, — как это мама не знает?
  — Там, в небе, Бог? — спросил он. — За облаками?
  Мама хотела ответить, но осеклась. Нахмурилась.
  — Не годится так говорить, Тим. А про башню у Зарра спросишь.
  Тимка задумчиво принялся сматывать шерсть в клубок.
  Вечером хмурый брат вернулся со стройки. Бросил в угол сумку с инструментами, обругал кота собакой, а потом ушел на кухню курить. Тимка молча сел у стола на несколько сложенных в ряд кирпичей. Он видел, что Зарра чем-то расстроен, поэтому с глупыми вопросами решил не приставать. Видеть брата дома было непривычно, — обычно строители спали в башне. Спускаться и подниматься было долго и тяжело.
  — Ты почему дома? — спросил Тимка и тут же сообразил, что не стоило.
  Зарра, к удивлению Тима, не разозлился на него. Наоборот, его взгляд смягчился и потеплел, как только Тимка присел рядом.
  — Да пошли они все, — бросил он, затянувшись. — Не будет дела, вот-те крест, не будет.
  Тим сообразил, что брат говорит о стройке.
  — Почему?
  — Одни, прости-осподи, дебилы. Прорабы дебилы, архитектор невменяемый, воруют все, особенно поставщики. Кирпичи... нет, это никуда не годится. Ушел сегодня пораньше, чтоб на эти рожи не смотреть, выходной взял. Дома побуду.
  Эта новость Тимку обрадовала. А вот мама почему-то стала очень печальная. Брат замолчал. Мама состряпала еды, подала на стол. Зарра затушил окурок, потрепал младшего по голове.
  — Ладно, Тим, не бери в голову, — он грустно улыбнулся. — Просто лучше можно строить, не халявить. Ну видно же. Всем, у кого голова на плечах есть, видно. Я стараюсь по-людски делать, еще несколько ребят, но что мы одни-то... А, к черту.
  — Тише ты, Зарра. Еще услышит кто.
  Мама покачала головой, тяжело вздохнула и ушла к себе. Зарра с силой вытер лицо ладонью.
  Тимка шмыгнул носом, поерзал на кирпичах.
  — Зар.
  — А?
  — Это...
  — Ну говори уже.
  — А зачем мы строим башню?
  Зарра растерянно посмотрел на Тимку, приоткрыл рот. Затем нахмурился, отвел взгляд, прислонился к стене. А через секунду засмеялся. То ли через силу, то ли нет — Тимка не понял.
  — Дурачок. А как еще жить, если не строить?
  Тимка решил не обижаться на "дурачка"; слово это получилось у брата каким-то совсем не обидным. Но ответ мальчику не понравился, — он-то не строил, и вполне неплохо жил. Зарра, похоже, понял, что брат не доволен.
  — Подрастешь — поймешь.
  Тим вздохнул.
  — Можно, я с тобой на стройку? — вырвалось у него.
  Брат замолчал. Тимка упрямо смотрел ему в глаза.
  — Можно, — медленно кивнув, согласился Зарра. — Там всем работы хватит. Только работай по совести. И смотри не сорвись.
 
***

 
  Смотри не сорвись.
  Быстрые ноги, цепкие пальцы. Наперегонки с другими мальчишками, образуя с ними огромную сеть на всю башню, принести обед, передать приказ, придержать здесь, подать то, и бежать, бежать дальше. А когда поймешь, что все, устал до смерти, тебя заменит другой, только что отдыхавший. Дети проворными муравьями пронизывали все внутренности каменного исполина. Дети были его кровью.
  С верхушки башни было видно туманы, окружающие город, — там, говорили, живут чудовища, монстры. За высокие городские стены туман не пробирался. Было смешно видеть коробки зданий посреди мутной тьмы. Отсюда огромный город казался совсем крошечным, умещающимся на тимкиной ладони.
  Было очень интересно. Весело.
  Настоящее приключение.
  Тимка бегал осторожно, его напарники тоже. Но каждый раз он слышал в спину:
  — Смотри не сорвись.
  Люди часто срывались с башни. Чаще всего — мальчишки.
  Тимка был уверен, что до того, как они падали, в спину им всегда неслось — "смотри не сорвись".
  Однажды, засыпая под стук молотков, он подумал, что так взрослые хотели сделать его виноватым в смерти. Мы же предупреждали, скажут они. Еще до того, как Тимка разобьется о землю, они скажут — мы же предупреждали. Мы не виноваты, что он умер.
  Они никогда не произнесут, — он сам виноват.
  Но ведь так хотят, чтоб виноватым был он.
  Когда Тимка заснул, ему приснилось, что он падает с вершины башни, чувствуя смертельную легкость, от которой захватывает дух. Он проснулся, закашлялся от бетонной пыли.
  Через полгода Тим освоился, выучил короткие пути, знал, где можно бежать, а куда лучше не соваться, — башня была алогична, абсурдна и недостроена. По некоторым лестницам можно было долго взбираться, пока не поймешь, что толку от этого никакого, они шли в никуда. Какие-то проемы вели в пропасть, их назначение было непонятным. Но Тим учился, замечал и слушал. А через год осмелел настолько, что решился задать взрослым тот вопрос, который не забылся, а наоборот — грыз Тимку изнутри все сильнее.
  Ответы сжимали маленькое сердце нарастающим отчаянием.
  Понятия не имею. Брысь, малец, не до того.
  Да кто ж упомнит-то? Давно то было. Ну, раз строят, значит, надо.
  Не знаю. Строим и строим.
  А что еще делать, если не башню возводить?
  Я при чем, у архитектора спроси. У него вон лупы на полхари, умный, поди.
  Нет, нет и еще раз нет! Кто это чертил?! Несущая стена... да вот же, ну разве... Что? Черт возьми, уберите отсюда ребенка.
  Отец строил, и я строю.
  Тимка, здорово. Как жизнь, богатырь? Что? Хе-хе, так ведь на том и стоим, что кирпич кладем. Иначе-то как?
  Башня — искусство после утраты ремесла! Где еще мне проявить сие?
  Не твоего ума дело.
  Положено.
  Так надо.
  Тимка, харош тебе. Люди уже смеются. Как еще жить, если не строить?
  Если не строить, то жить зачем?
 
***

 
  Вообще, вопросов у Тимки было много.
  Плохо, когда ты не взрослый. От тебя так просто отмахнуться, — подрастешь, дескать, поймешь. В книжках, которые Тимка читал, всегда был какой-то добрый волшебник или, на худой конец, старик, объясняющий все. Но даже старики, у которых он спрашивал, не могли дать ответа. То, как упала башня, они не застали. Из-за тяжелого труда старели быстро, часто спивались, в сорок лет уже едва переставляли ноги, замучено глядели выцветшими глазами в пустоту. И на вопросы Тимки не отвечали.
  Поэтому больше вопросов он решил не задавать, — его и так уже считали каким-то чудаком. Пошло оно все к чертям, как говорит брат. Может, и правда так нужно. Может, и правда — подрастет, поймет. Кончит бегать, начнет кирпич класть — и поймет.
  Но было уже поздно.
 
***

 
  — Кто так строит-то. Да и вообще, нахера вот это все?
  — Парни, харош руки бить. Начальство очки гребет, а мы... другое лопатой выгребаем.
  — Я манал такую жизнь.
  — Вон певцы-молодцы, сидят дома с бабами, песни сочиняют. Их бы сюда, в пыль, посмотрел бы я, как бы запели.
  — А рисователи эти? Большие, мать их, художники. Чертежи — хоть на стену вешай. Как я им такое построю?
  — Я жену полгода не видел, из-за башни этой.
  — И верно, прав малой, на кой ляд мы ее строим?
  — К Богу решили подняться? Да? Да?! Так пусть те, кто решил, шнягу эту и строят, мне и тут хорошо.
  На упомянувшего Бога зашикали. Это показалось кощунственным.
  Работа пошла медленнее. А со временем и вовсе почти перестала двигаться.
  Но работать кое-как продолжали, — никто не хотел быть тем, кто скажет "хватит".
  Закончить стройку? Это было страшно, было немыслимо.
  Как еще жить, если не строить?
  Появились надзиратели. Старики встрепенулись, воспряли — в наше время, говорили, тоже были надзиратели с нагайками. Вот тогда было дело, порядок был. Трудно было поверить, что эти люди считанные месяцы назад едва передвигались. Теперь их было не узнать.
  Впрочем, работать в башню они не вернулись.
  Стройка тоже переменилась, — архитекторы и прорабы стали принимать жесткие меры. Сделали пропуски и регистрации, все рабочие были тщательно проверены на пригодность, материалы стали придирчиво отбирать, надзиратели трудились без устали. Конечно, лучше так, чем с бетоном горбатиться. Несмотря на все это, дела шли только хуже. Все чаще отпрашивались, все чаще задерживались, находили лазейки, чтоб работать меньше. Иногда вообще пропадали, бежали из города. Туманы с чудовищами предпочитали башне с людьми.
  Песни изменились. В них стала все чаще проступать едва сдерживаемая боль, горькая обида и плохо скрытая издевка.
  Башня стонала ночами, вибрации по ней шли все ощутимее.
  — Вот точно свалится, — однажды обреченно сказал кто-то.
  Надзиратели избили его до полусмерти.
  Так прошел еще год.
 
***

 
  Тимка, как и другие дети, старался избегать надзирателей. Те дотошно проверяли всю поклажу, допытывались до каких-то подробностей, иногда откровенно издевались. Некоторые были нормальными, но их было мало, долго они не задерживались. Башня перестала нравиться Тимке, у его рискованной работы появился горький привкус. Каждый раз, когда он видел человека с дубинкой, все внутри съеживалось от страха. Поэтому он, как и другие, выбирал самые опасные пути, — лишь бы не попадаться на глаза надзирателям.
  Тело словно высохло, стало сильным, жилистым, пластичным. Он хорошо выучил башню, перестал бояться высоты, был уверен в себе.
  Только заметил, что взрослые давно перестали ему говорить — смотри не сорвись. Все, кроме брата.
  Остальным просто стало все равно. Это Тимку пугало.
  Но еще больше его пугало то, с каким чувством это говорил Зарра.
  Он не предупреждал, не убеждал, не просил.
  Он умолял, — не сорвись, Тимка.
  Разумеется, Тимка и не собирался, — невозможно было представить, что в башне есть надзиратели, есть люди, брат, а его, Тимки, нет. Уступы, провалы и стены стали для него привычным делом, — обычный человек имел больше шансов споткнуться на ровной дороге, чем Тимка сорваться с башни. Хоть и знал Тим, что с ним происходит что-то не то. Голова иногда кружилась, он все чаще кашлял и был очень худеньким, иногда по утрам ему было очень трудно встать. Но остальные мальчишки были такими же худющими, тоже кашляли. Зато Тимке больше ничего не снилось. Теперь он любил засыпать, кутаясь в пыльный теплый свитер, глядя на звезды. Теперь он ценил каждую минуту сна.
  Однажды ночью Зарра толкнул заснувшего Тимку.
  — Тим.
  — А?
  — Кажется, я понял, зачем мы строим башню.
  Тимка бы недоволен тем, что брат его разбудил. Он молча посмотрел на звезды. Ему, если честно, уже было все равно, — теперь он не представлял, как это: жить без стройки. Подрос-понял, — мысленно буркнул он, но вслух ничего не сказал.
  — Хочешь знать? — прошептал брат.
  — Ага, — безразлично сказал Тим.
  И тут же понял, что этим безразличием обидел Зарру. Ему захотелось извиниться, переспросить, но Тимка промолчал. Упрямство победило.
  Какое-то время было слышно только ветер, потом брат сухо произнес:
  — Завтра Праздник.
  Это было новостью, — Тим давно потерял счет дням. Другие пацаны о Празднике тоже не вспоминали. Но голос Тимки и сейчас прозвучал равнодушно:
  — Ага.
  — Не "ага". Давай домой сходим?
  — А можно?
  — Можно. Многие пойдут, — два дня выходных. Маму навестим.
  Тимка закрыл лицо рукавом свитера, который когда-то связала мама. Свитер растянулся, сейчас был на Тимку даже великоват. Он пах потом, строительным клеем, пылью. Шмыгнув носом, Тим постарался вспомнить мамино лицо. Оказалось, что вспомнить он не может.
  — Сходим.
  Зарра вздохнул.
  — Не хочешь.
  — Почему это не хочу? — слабо возмутился Тимка, хоть и знал, что не хочет.
  — Я ж не заставляю, Тим. Твое дело. Сам схожу. Гостинцев принесу.
  — Ага.
  Брат отвернулся к стене.
  Тимке стало очень больно. Он подумал, что больше Зарра никогда не попросит его не сорваться. Умостившись поудобнее, он постарался заснуть, но вместо этого тихо расплакался в пропахшие башней рукава, размазывая пыль по лицу. Понемногу он успокоился, затих, всхлипывая.
  За все это время Зарра не шелохнулся.
  Он не спал. В этом Тимка был уверен.
 
***

 
  Когда Тим проснулся, брата уже не было. Тим зевнул, потянулся. Он впервые выспался за долгое время, — сегодня никто его не будил спозаранку, никто не орал и не бросался командами.
  На башне вообще было непривычно пусто.
  Тим вспомнил, что плакал накануне. Маленькое сердце сжалось от чувства вины, Тим закашлялся. Теперь брат обиделся, мама расстроится. И далась ему эта башня!
  Он решил отыскать других мальчишек, но оказалось, что многие тоже отправились по домам. Это Тимку оскорбило и разозлило — почему они не сказали? Сами-то домой пошли, а он...
  Вина смешалась с серьезной обидой. На глазах Тимки снова выступили слезы.
  Но плакать перед друзьями было нельзя. Тим шмыгнул носом, взял себя в руки. И подумал, что еще не поздно спуститься и пойти домой. Да, так он и поступит. В башне едва сотня человек осталась, большинство надзиратели. Ну да, — дети понимающе переглянулись. Этим из башни точно носа совать не стоит.
  Мальчики позавтракали вчерашней запеченой картошкой, поболтали, и понемногу тяжесть на душе отступила. И вдруг Тим понял, что никогда не спрашивал у друзей о башне. Только у взрослых, — которых сейчас рядом не было.
  — Пацаны, — он поднялся, размял затекшие ноги, — а как вы думаете... нафига эта башня?
  — Нафиг не нужна.
  — А зачем ее строят?
  Самый младший мальчик — возраста, в котором Тимка пришел в башню — нахмурился.
  — Дураки потому что, — пропищал он. — Я вот точно ее строить не буду никогда. Дудки.
  — И я, — помедлив, согласился другой.
  — И я, — подтвердил Тим. Ему захотелось домой. Вспомнить, какое у мамы лицо.
  — Так и я. А давайте в прятки?
  Тим поколебался, решил отказаться, но подумал, что час-другой ничего не изменит — сыграет и пойдет.
  — Даешь. Разок сыграем.
  — Только уговор: три этажа. А то Тимон залезет куда-то, ищи его потом до вечера.
  — Ну вас, — махнул рукой Тимка. — Три так три. Выше или ниже?
  — Выше давайте.
  Этажи выше были недостроены, — есть, где прятаться. Но искать тоже проще.
  Так интереснее.
  Они посчитались, Тиму и двум другим выпало прятаться. Мальчишки стукнулись кулаками, сказали друг другу "смотри не сорвись". Они разбежались, пока самый младший, прислонившись к стене, громко считал до ста.
  Тим отбежал недалеко огляделся по сторонам. Решение пришло тут же — недостроенное окно, за которым был хитрый проход наверх. Нужно было забраться по лесам и втиснуться в дыру в стене. В этой дыре была небольшая площадка, где Тимка нередко спал, когда совсем выбивался из сил. И о его убежище пока никто не знал — что бы на этом участке ни собирались построить, до поры это забросили. Развеселившись, Тим уже представил, как его ищут и не находят, после чего зовут, а он такой — а вот он я! — и показывает друзьям эту нишу. И теперь там каждый сможет отдохнуть или спрятаться.
  Тиму же, скорее всего, она уже будет ни к чему — он точно решил, что на стройку не вернется. Мальчик мотнул головой и полез в окно.
  Схватившись за леса и переждав пронизывающий порыв ветра, — цепкие пальцы, осторожность, смотри не сорвись, Тимка, — мальчик подтянулся, забрался, поставил ногу на прочный проем. Дыра не продувалась, там было безопасно. Оставалось сделать последний прыжок — и он окажется на площадке.
  — Кто не спрятался, я не виноват!
  Неужели так долго я сюда лез? — удивился Тимка. И понял — кашель. Он задержал. Нужно поторопиться.
  Тим прыгнул. Но почему-то прыжок не получился — кирпичи из-под его ног куда-то уехали. Мальчик взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, но наспех сделанная кладка просто развалилась, частично осыпавшись внутрь. Тим попытался схватиться за площадку, пальцы соскользнули, и он ударился грудью о проем. На мгновение остановилось дыхание, хоть Тимка еще не осознал, что происходит. Налетевший порыв ветра надул свитер, башня вдруг оказалась как-то далеко. Ни ноги, ни руки больше не ощущали никакой опоры. Тимку окутала невообразимая, страшная, захватывающая дух легкость. Как в его снах.
  Вот оно что, — понял Тимка. Сейчас я проснусь.
  Проснусь и пойду домой.
  Он улыбнулся и закрыл глаза.
 
***

 
  Зарра, мрачно курившего в переулке, вдруг словно пронзило молнией.
  Сорвался, — пронеслась по нервам страшная мысль.
  В этот момент башня издала громкий, протяжный стон. И начала заваливаться.
  За считанные минуты — вся конструкция.
  Этого стоило ожидать. Новые этажи строили небрежно. Старые небрежно ремонтировали.
  Где-то намудрили с проектом архитекторы. Да сотня причин тому была, на самом деле.
  Кирпичи просели, плохой бетон раскрошился. Как знать, может, одного-двух сорвавшихся кирпичей, упавших на гнилые места, хватило, чтобы невероятная постройка покрылась трещинами и свалилась на праздничный город.
  Закричали люди. Их крики утонули в грохоте упавшего исполина.
 
***

 
  Тело Тимки так и не нашли.
  Как и других детей.
  Скорее всего, дети в момент катастрофы находились на верхних этажах башни. Та часть здания упала в туманы.
  Туда искать никто не пошел. Не было смысла.
 
***

 
  Когда завалы кое-как расчистили, мертвых похоронили и оплакали, восстановили дома, подмели улицы и справились с потрясением, кто-то озвучил вопрос, которого все боялись.
  — И что нам теперь делать?
  Все знали, что не знают. Наступила тишина, в которой привыкшие к шуму стройки люди чувствовали себя неуютно. Тишина раздражала, тянула нервы. Слипшиеся секунды проступали на лбах капельками пота.
  Зарра потер впалые глаза, сплюнул набившийся в рот табак из самокрутки, и решительно произнес:
  — Новую строить.
   Толпу как будто прорвало, — все загалдели, закричали, заспорили, сцепились. В море народа кто-то, словно утопающий, поднял руки. В них можно было узнать какие-то бумаги. Чертежи, — понял Зарра. Он встал на большой обломок башни, чтоб его было лучше видно, и призывно махнул рукой. По мере продвижения человека, Зарра рассматривал его все лучше. Молодой архитектор, из тех, кто был умен и обладал знаниями, но не допускался к проекту. Потому что был молод, умен и обладал знаниями. Старые обрюзгшие очкарики, руководившие постройкой, таких ненавидели.
  — Тихо вы! Давай, мэтр, показывай.
  — Спасибо, спасибо! Смотрите, тут вот...
  Зарра мельком взглянул на чертежи, хмыкнул.
  — Толково, мэтр.
  Архитектор вспыхнул и нахохлился, словно эта похвала его оскорбила, замолчал. Подошел старик лет тридцати, посмотрел на чертеж, выдохнул дым от самокрутки.
  — Можно строить, — подтвердил он.
  — Нужно, — твердо сказал Зарра. — Мэтр нарисовал все умно и по делу. Мы построим новую башню. Лучше. Крепче. Надежнее.
  Он помолчал, потом шепотом добавил:
  — Башню, с которой Тимка не сорвется.
 
***

 
  На рассвете Зарра принялся за дело. Кирпич за кирпичом. Очень старался, чтобы не было зазоров, чтоб все было идеально. Раньше было не идеально, вот Тимки и не стало.
  Один за одним к Зарре присоединялись другие. Кто-то качал головой, но становился рядом, кто-то уверенно возводил леса, кто-то углубился в чертежи. Мальчишки сновали, подавая инструменты и рассказывая новости. В полдень женщины принесли строителям поесть. Несколько парней, чтоб дело спорилось, запели песню, — новую, молодую, пронизывающую до самого сердца.
  Были и те, кто пытался помешать.
  — Мы что, настолько греховны, что нам никогда не построить башню к Богу?
  — Без сомнения, такие, как вы, так и считают, — не отвлекаясь, бросил Зарра. — Но при чем тут грех и при чем тут Бог?
  Зарра клал камень, стараясь, чтоб кровь разбитых пальцев не попала в раствор. Все должно быть идеально; даже в таких мелочах. Крепкая будет башня. По уму сделанная. С этой башни Тимка не сорвется.
  Теперь они знают. Теперь все будет нормально.
  У них все получится как надо.
  — Семьдесят лет назад башня тоже упала, — тихо напомнил кто-то, подавая ему кирпич.
  Зарра не отреагировал.
  Всегда есть скептики, — успокоил он себя.
  С этим ничего не поделать.

+2

3

Артано, Я фанат твоих рассказов. Определенно.
Я прочитал это на одном духу просто.
Нет слов, одни эмоции.
Есть что-то еще? )))

+1

4

Спасибо, дядь Хронзрак.
Щас что-нибудь поищем :3

0

5

Кот маленького Макото

Он много раз вспоминал эти дни. Понимал — не было ни шанса.
  И, наверное, к лучшему. Что ни делается — к лучшему.
  В конце концов, всё одно и то же.
  Наверное. Как знать.

***

  Кот приоткрыл янтарные глаза, зевнул.
  Маленький Макото очнулся от медитации, ответил на взгляд кота, напрягся. Сосредоточился.
  Три дня он сидел на полу, не смея шевельнуться. Три дня он то проваливался в дремоту, то плакал от холода. Очень хотелось пить. Даже в медитации хотелось пить.
  Три дня он ждал кота.
  Дождался.
  Теперь спать было нельзя.
  Кот протопал к печке, запрыгнул в огонь, разворошил горящие поленья и улегся на угли. Хитро прищурив глаза, вспыхнул ртутью. Переливаясь металлом, выпрыгнул из огня, потянулся, разбрасывая сноп бликов.
  Чего хочешь ты? — спросил кот. Чего ждешь, чего ожидаешь?
  Ничего, — одними губами ответил маленький Макото.
  Печь была холодной. Там не было огня. Все — иллюзия, вранье.
  Мне согреть тебя, маленький человек?
  Макото отрицательно мотнул головой.
  Насмешливо мяукнув, кот медленно вернулся на постамент. В янтарных глазах играли искры. Маленький Макото, — словно говорил вид кота своим опасным изяществом и обманчивой расслабленностью, — маленький Макото, три дня ты ждешь меня. И сам не знаешь, для чего. Тебе холодно, но ты не хочешь моего тепла.
  Резко развернувшись, кот зашипел.
  Чего ты хочешь?
  — Ничего, — прошептал Макото.
  Говорить не разрешалось, — запоздало вспомнил он.
  Одним изящным прыжком фелид преодолел расстояние до мальчика, обошел его, касаясь холодным хвостом. Макото дрожал.
  Кот улегся на ногу мальчика, прожигая холодом насквозь. Его металлические когти царапали кожу, а сам он стал текущей водой, зыбкой каплей.
  Хочешь, я утолю твою жажду?
  Сверху на мальчика пролился теплый летний дождь. Маленький Макото задышал часто, но сжал пересохшие губы, не позволив воде попасть на язык.
  Кот отошел, пристально посмотрел на щуплого ребенка.
  Ты мал, ты глуп. Ты наг, ничтожен.
  Маленький Макото молчал.
  Воздух вокруг наполнился запахами. На секунду мальчика захлестнула легкость, ему показалось, что он падает, летит за котом. Фелид, легкой стрелой пронзая облака, увлекает его за собой вместе с хлопьями тумана, заставляет нырять в водопад запахов. Пахнет травой, цветами, людьми, чем-то уютным и трогательным. Мама, брат...
  Изо всех сил стараясь не расплакаться, Макото молчал, сжимая кулаки.
  Все исчезло.
  "Это иллюзии", — повторял про себя мальчик. Иллюзии. Дым и зеркала.
  Когда он открыл глаза, то увидел, что кот уставился на свое отражение в зеркале. Коты отражались друг за другом, казалось, в комнате нет ничего, кроме демонов. Расставленные кругом зеркала не позволяли коту уйти. Фелид уже понял, что попал в ловушку. Но насмешливые горящие пламенем глаза в отражениях говорили, — маленький наглец, ты поймал свою смерть. Я буду мучить тебя, пока ты не скажешь, чего хочешь. Или не умрешь.
  Макото молчал.
  И назло коту — не умирал.

***

  В книге писали: кота можно поймать в зеркала. В девяти зеркалах отражается жизнь, хвост за хвостом виден в них. Не сбежит, не сможет. Писали, что кот придет на третий день. А на седьмой — приручится. И тогда сила фелида будет принадлежать хозяину. Желание будет исполнено. Писали про иллюзии, про то, что им нельзя покоряться; кот обманет. Еще, разумеется, подробно писали, как проводить ритуал.
  Но не писали, что это будет так тяжело.
  Мальчик не роптал.
  Родители маленького Макото погибли.
  Брат маленького Макото дрался на фронте. Дед не дрался, но был уверен в обратном — каждое утро он отправлял младшего внука проверять двигатель и рули высоты. В доме не было двигателей и рулей высоты. Было отчаяние, голод.
  Было нечего терять.

***

  Кот смотрел на мальчика.
  Макото смотрел на кота.
  Прошлой ночью фелид шершавым языком зачем-то нежно лизнул ухо мальчика. Наверное, это и вырвало из сна засыпающего Макото. Сам того не желая, кот продлил молчаливый поединок. Но кто поймет кота?
  В комнате стояла тишина. Метаморфозы фелида происходили бесшумно, молниеносно. Мальчику было интересно наблюдать за ними, — в оглушительной тишине в ржавой боли затекших мышц это было единственное развлечение. Кот мог стать огромным, исполинским чудищем, рычащим на свои отражения, предательски выдававшие настоящий облик кота. Мог забавно танцевать на задних лапах, пылая синим огнем. Иногда он становился облаком, иногда цветом, иногда — звуком. Переливался обертонами, будто ветряная арфа. Обращался ветром; когда дул слабо, арфа играла нежно, мелодично, когда порывисто — громко, резко. Но и этот звук не нарушал молчания, звенел тишиной.
  Макото старался не уснуть.
  Получалось плохо. Но получалось.
  Его хорошо учили, хоть сейчас у него и получалось плохо. Мальчик начал мысленно вспоминать мантры, но запутался в строчках. Тексты растворялись в памяти, иероглифы превращались в птичек, скакали вверх-вниз.
  — Наму Амида Буцу, — бесконечно повторял Макото шепотом.
  Все, что помнил.
  Я откушу тебе ухо, — пригрозил кот, став страшным, черным. Вот только засни, и я откушу тебе ухо.
  — Кусай, — шепнул мальчик.
  Говорить не разрешалось. Но тишина сводила с ума.
  Фелид, кажется, впервые удивился, подошел, укусил ухо. Маленький Макото дернулся от боли, но остался сидеть, не сбросил с себя фелида. Кот отвернулся, слизывая с морды кровь. Он отражался в девяти зеркалах, и в каждом зеркале взгляд его выражал удивление; так показалось Макото.
  Ты не сопротивляешься, — кот отошел.
  Макото не сопротивлялся. Он решил покориться судьбе.
  Но я не судьба, я фелид, — кот мяукнул. Этот звук прозвучал очень уютно. Странно, что ты решил покориться фелиду. Или ты хочешь...
  — Я ничего не хочу.
  Похоже, кот понял.
  Жалобно мяукая, он остаток дня пытался вырваться из лабиринта отражений, в который заманил его этот опасный мальчишка.
  Макото смотрел на свои отражения.
  "Я не выдержу, я умру", — подумал он. "Кот съест меня, оставит только сухой гладкий скелет. Как это, умирать? Зачем?". Мысль пульсировала в голове, словно удары палкой. На седьмой день следует произнести слова, но Макото не мог вспомнить слова. И он потерял счет времени, не знал, какой сейчас день.
  Недоученный монашек бросает вызов темному духу.
  На что он рассчитывал? Глупая самонадеянность.
  А вдруг — пронзило мальчика надеждой — война уже кончилась? И можно поспать. Напиться воды и поспать, а потом съесть рису сколько угодно, до отвала, и спать... Брат вернулся, ищет. Ведь кончилась война, значит, и брат где-то здесь. Проснусь — и встречу его...
  Мгновение спустя мальчик встрепенулся, тряхнул головой.
  Кот сидел в ногах Макото и убаюкивающе мурлыкал.
  — Дудки, — твердо сказал мальчик вслух, громко, и сам не узнал своего голоса. — Я не усну.
  Янтарные глаза кота вспыхнули злобой.
  Мальчик не спал. И не умирал.
  Назло коту.

***

  Свяжи свою судьбу с котом, — писали в книге, — и получишь что пожелаешь. Кот обманет, посулит — да не даст, поманит, но не пустит. Заморочит, завертит, — а желания не выполнит. Не говори желания, скажи, что ничего не хочешь. А коль судьбу свяжешь — то не будет более верного слуги у тебя. Все сделает.
  Надо только выдержать семь дней. И произнести заветные слова.
  В полутьме храмовой библиотеки мальчик старательно заучивал то, что прочел.

***

  Шли минуты. Часы.
  Секунды, которым Макото потерял счет, сбивался, начинал считать заново.
  Наверное, дни.
  Макото не знал.
  Он хотел спать, хотел есть.
  Но не хотел сдаваться.
  Кот тоже не хотел. Казалось, этому не будет конца.

***

  Но, наконец, кот подошел к Макото и медленно кивнул.
  Будь по-твоему, маленький человек.
  Сердце мальчика забилось чаще. Он не чувствовал голода, сон отступил. Неужели выдержал?
  — Я не помню слов.
  Все ты помнишь, — удивился кот.
  Макото помнил почти все, даже то, что не разрешалось разговаривать. Но не помнил слов.
  — Раз помню, — сказал он, — так узнай их из моей памяти. Ты же читаешь мысли.
  Это действительно было так: фелид много раз превращался в то, что Макото пугало, в тех, кого он любил, создавал вокруг места, что были дороги мальчику и где ему было плохо. Он знал про Макото все. И общался с ним мыслями. Может, — подумал мальчик, — потому и нельзя говорить с котом? Чтоб он в мысли не залез?
  Странная идея, — фелид взмахнул передними лапками.
  — Что?
  Ничего. Будь по-твоему, маленький человек.
  Макото оглянулся. Зеркала были на месте, в них отражался кот. Никакого намека на то, что все кончилось. Никакого знака. Ничего не изменилось.
  Не будет тебе знака, — ответил кот, — глупо всюду искать знамения. Не будет шикарного финала. Потому что это не книжки. Обычно в жизни не бывает шикарных финалов, все заканчивается ничем, или не заканчивается вовсе.
  — Это ли не одно и то же?
  Кот не ответил.
  — Странно, что ты решил покориться человеку, фелид.
  Кот не ответил.
  — Сделай так, чтобы... чтобы война кончилась, — решился Макото.
  Кот отошел к зеркалам.
  Мальчику стало страшно. Он торопливо, громко добавил:
  — Даже если я не дождался. Сделай. Умоляю.
  Кот не ответил.

***

  Макото проснулся рывком, словно что-то понял.
  Он лежал на кровати. Не понимал, где находится. И почему ему больно, отчего такая слабость.
  — Очнулся! — сказал кто-то. — Надо же.
  — Медаль ему свою отдай, за волю к жизни.
  Горько рассмеялись.
  — Ага. Только и пользы теперь с той медали, детям на сувениры.
  Человек на кровати сбоку. Бинты в пятнах.
  Здесь много кроватей, — сообразил Макото. Много пустых кроватей. И пятен. Везде бурые пятна.
  — Война кончилась? — с трудом прошептал он.
  Кровать сбоку скрипнула.
  — Мы капитулировали, — глухо сказал человек.
  Мальчик рассердился — он спрашивал не про это. Попытался подняться. Не получилось.
  — Но... война, война кончилась?
  — Кончилась.
  На секунду Макото показалось, что на его кровать запрыгнул кот. Он рванулся, но сил не было. Потом решил — показалось. Попытался вспомнить написанные в книге заветные слова, но не смог. Это его расстроило, усилие его утомило.
  Спустя мгновение Макото уснул.

***

  Во сне он увидел янтарные глаза фелида.
  Это не одно и то же, маленький человек, — говорили они.

+2

6

Артано,

Здесь спойлер

Проклятье!
Так все-таки фелид его обманул? Не покорился?

Отредактировано Хронзрак Кровавоног (2017-09-15 11:54:28)

0

7

Хронзрак Кровавоног,

Но ведь...

...война же кончилась :3

Осознаю, что создается впечатление, что желание выполнено извращенным образом, и лучше бы ему не исполняться. В действительности, как мне кажется, Макото об этом вообще не думал. Ему бы чтоб закончилось всё это, и поскорее. С другой стороны, скорее всего, война закончилась безо всяких мальчиков и котов, а это всё сны на больничной койке. С третьей стороны, его подвиг мне очень симпатичен и он молодец, так что, думаю, всё в рассказе святая правда. Словом, я... я не знаю.

А также автор оставляет за читателем право принимать или не принимать все вышесказанное во внимание :3

0

8

Артано, Вот не люблю я недосказанность, мне бы точно знать! Но написано все хорошо, молодчик, хвала тебе :3

0

9

Богатырь

Тхя, можно сказать, не удался. Ни в братьев, ни в отца не удался, да и вообще. Только и выучился у бати что взгляду тяжелому. Как зыркнет черными глазищами, - недоросль мелкая, а пробирает. Видно породу. Отец-то у Тхя в одиночку, считай, Болота чистил от нелюди, разве только сыны подчас помогали, а из воеводы-змеелюда себе и князю сапоги справил, с зелеными ушками. Князь потом только на праздники в этих сапогах и выходил, гордился, - как же, сам храбр меня одарил, мол, уважает. Владыка тоже был из народа, не гнушался с мужиками сосны валять и водки выпить не брезговал. Так что не только храбр Никита Омич его уважал. Имел князь единодушную поддержку и всенародное доверие.
   Болото - оно болото и есть. Всем, конечно, жить где-то надо, дык ведь и не наглели люди особо, притулились сбоку и живут себе, торф добывают и тирозавров глядят. Забьют мужики одного когда-не-когда на мясо, и только.
   Омичи семейным подрядом Болото вычистили как надо, качественно, тут спору нет, да только шмат земли-то небольшой. Как раз под нужды людские, сверх нужного не брали. А змеелюды прут и прут, уже даже храбр стал уставать, Солнышко святое поминать вполголоса и прикладывать не только бревном по хребту, а еще и крепким словом вдогонку.
   Болото вроде как и обжили, казалось, а недавно все одно вышел интересный случай. Шли Омичи сам-третьей, Никита впереди шел, а с ним сыны, привычные уже к своим годам дубиной гнать змеелюдов аж до самого суходола выжженного.
   - Ото слухай, кажу, - говорит им Омич. - Как змейс покажется, ты его сбоку...
   - С фланга? - уточнил старший себе на беду: отец отвесил ему крепкий подзатыльник.
   - Ото понаслухиваются, знач, романцев и латинян, спасу нет. Мне одинаково, как змея бить, хоть сбоку, хоть с фланга, абы только дело шло. Ясно?
   - Ясно, батя, - вразнобой сказали парубки.
   - Ты с одного боку, ты с другого. А я им в лоб, как ото заведено.
   Хорошо Никита рассудил, но подраться не вышло. Набрели на поляну, сухую и светлую, будто не на Болоте она стоит, а в лесу березовом, как в тех местах, с которых людям уйти довелось. Такая эта полянка родная оказалась, такая по-особенному тихая, своя, что захотелось на колени бухнуться и хвалу Солнышку вознести. А потом дубье выбросить, пойти домой и впредь не воевать ни с кем и никогда. На колени Омич, положим, не бухнулся, - не тот характер, да и не пристало храбру, - но на камень теплый примостился и стал полянкой любоваться, в бороду усмехаясь. И так ему стало хорошо, что даже слезу пустил старый храбр, о чем никому не говорил, сыновья только потом шепотом пересказывали. Сами-то, поди, в три ручья ревели.
   И тут откуда ни возьмись змеелюдов тьма. Никите бы раскидать всех в лоб, как заведено, а малым с боков или хотя бы с флангов ударить, как уговаривались, но братья и слово-то такое романское позабыли (или латинское, что один хрен), - до того поляна их расчувствовала. И отступил храбр с парубками своими, не стал драться на Солнечной поляне, - так назвал он ее. О чем всем рассказал и дал строгий указ: на поляну ни ногой. Слишком там хорошо. Не пристало человеку так хорошо себя чувствовать. Но границу все равно провели так, чтоб поляна у людей осталась. Нельзя, чтоб человеку было так хорошо, но пусть лучше будет у нас. Вдруг когда-нибудь станет можно.
   А Тхя сидел под лавкой, слушал, уши-лопухи развесив, да с лебедой игрался.
   Кто ж знал, что он это все на ус мотает?

***

   У Никиты Омича пятеро детей было. Остап, Борис, Тарас, Назар и Тхя. Старшим по пять литер в имена досталось, а Тхя - как будто вылаялся кто-то. Четверо уже вошли в возраст, первенец Остап так и вовсе бороду погуще отцовской отрастил. И все четверо взрослых сына Омича были на особом уважении. Сильные, степенные, - ни дать ни взять, будущие храбры.
   А вот Тхя не получился. Он был жилист, но как-то не по-людски худощав и низкоросл. То бывают пацанята высокие, от природы тонкокостные, а то такие, крепко сбитые, как грибки-боровички, а этот ни туда ни сюда. Волосы светлые, во все стороны торчат, что ты с ними не делай. Разве что глаза омичовой породы, - карие, аж черные. Большие уши и высокий лоб, - умный пацан, деловой. Словом, совсем не в отца уродился Тхя, только и геройского, что тонкий шрам через левый глаз. А нечего было тирозавра дразнить. Хорошо хоть глаз на месте остался.
   До поры все селение в нем души не чаяло, - до того умильный был малец. Баловали его сверх меры. Братья за него работу делают, мужики нет-нет да вручат какую-то занятную безделицу или ножик подарят, бабы приголубят, пряниками медовыми накормят. Все думали, что годков через осемь вырастет селению защитник, парням друг, девчатам жених. Да вот не задалось из Тхя защитника. Сделался он отчего-то неслух и лентяй, стал шалить и даже, стыдно сказать, повадился воровать с недавних пор на рынке все, что плохо лежит. Причем нагло, нисколько не скрываясь, как будто даже гордясь. Вор, тать и острожник, - клеймил его отец, выписывая по тощему заду кожаным ремнем устав поведения в семье былинного героя. А Тхя ревел и причитал, неделю ходил вроде как вразумленный и тихий, а потом сызнова начинал проказничать, да так, что Никита Омич уже всерьез подумывал младшенького своего в трясине утопить. То к бабам в баню забежит да мало того, что увидит то, чего ему по малолетству видеть не следует, так еще и крокодила им подкинет диковинного, - ох и визг стоит! То однокашника поколотит кого послабее, а кого посильнее - словами обидными до каления доведет. А крайний раз вообще решился на немыслимое: у героя, отца, то бишь, бутыль самогонки спер и в Болото подался, чтоб там на него, - на отца родного! - пастку соорудить, для чего веревок понабрал - едва только тонкие ноги из-под них видать.
   - Скажите бате - перехитрить его хочу, - сказал на прощанье и сбежал.
   Славный был мальчонка Тхя, упокой его Солнышко, - снимали шапки и гутарили меж собой люди, глядя, как идет разгневанный Никита сынку младшего из Болота добывать, а там и убивать-калечить. Ибо где ж такое видано: самогон-первач, герою положенный, тырить да в болота с ним бежать? Еще и с батей завестись, перехитрить его себе за цель поставить? Это Тхя не подумав.
   Это уже как-то чересчур.

***

   Тхя был пацан смекалистый. Натянул веревки умело, - чай, болотного роду, охотник, - поставил посреди поляны бутыль с первачом и уселся ждать. К выступающему из земли камню привязал веревки, не боясь, что батя их порвет. Храбр Никита сам их плел, так что за крепость мотуза душа спокойна была, а узлы Тхя вязал как надо. И ничего на поляне хорошо не было, как оказалось, наоборот даже. Бесила она мальца. Но батя, думал он, тут точно соображать не сможет и в пастку залезет.
   От нечего делать прикорнул малость. Проснулся от сигнала, - сработала пастка. Выглянул - и обомлел: змеелюда заарканил.
   - Наконец-то! Наконец-то сюда пришел взрослый человек! - чуток шепеляво затараторил попавшийся ящер. - Я так рад, рад. И ваш язык несложный, явно основан на нашем, очень много общего, разве что диалектические особенности. Вы не так произносите шипящие...
   - Шо? - не понял Тхя.
   - А, да-да, простите. Эти ваши огромные дети, с детскими волосиками на лице, они милые, но проблемные. А взрослые люди почему-то сюда не ходят, - заливался соловьем змеелюд. - А я хотел бы поговорить...
   - Шо? - снова не понял Тхя. - Ты шо, змей, не по-человечьи гутаришь? Щас как дам в лоб нараз, так и год кончится. Сапоги мои видал?
   - Ах, оставьте, - змеиная рожа сморщилась, как квашеный огурец. - Я понимаю, когда такие демонстрации устраивают ваши дети, но вы, взрослый человек... Послушайте, мы не хотим никому зла, напротив, обещаем вам посильную помощь в восстановлении цивилизации, нашего общего дома. Нам просто нужно забрать назад то, что вы...
   - Ни пяди родной земли не получит враг! - гордо заявил Тхя, зыркнув черными глазами. - Ты пошто самогонку в пастке тырил?
   - Тырил? - не понял змей.
   - Я ее у бати стырил, - терпеливо объяснил ему младший Омич. - А ты решил на поляне из пастки стырить. Чо тут непонятного-то?
   Змеелюд затравлено огляделся, он явно не понимал, что тут творится, и совсем уж латинской грамотой для него была самогонка, которую все у всех тырили.
   - Кажется, я понимаю, - сказал он осторожно. - Вы хотели принести жертву нашему богу.
   Он ногой указал на тот самый камень на поляне, к которому Тхя хитрыми узлами привязал веревки. Малец на всякий случай промолчал.
   - По легенде, он является только истинно достойным, только тем, кто истинно владеет этой землей. Так гласит пророчество! Так говорят эльфы! Вы хотели его задобрить этой жидкостью, правда? Выказать свое благоговение, трепет? С надеждой узреть бога? Это означает "тырить"?
   - Ага, - слегка ошалело кивнул Тхя, понимавший змея слово через трое.
   Харя змея просветлела.
   - Вот видите, вы уже начинаете понимать. Пройдет время, несколько поколений, не больше, и ваш интеллектуальный уровень будет почти равен уровню наших школьников. Вы будете учиться...
   Вот это он сказал зря. Не любил Тхя учиться. И вообще, змеелюд здорово его притомил, так что малец просто от души съездил ящеру по голове бутылкой. Тот свалился на поляну и замолк. И, коли судить по вываленному из пасти языку, надолго.
   - Ото, - довольно сказал малый Омич. - Учиться, ишь ты. Сам иди учись, одоробло.
   Обновил пастку, змеелюда оттащил подальше, раскинул ему лапы и часть самогонки наземь вылил. Получилось как будто змей упился и валяется теперь осоловевший. Довольный придумкой, уселся ждать, но подальше. А тут и батя, смурной и злой, сосредоточенный, чтоб чарам местным не поддаться, но как зашел на поляну, так сразу в улыбке расплылся. Постоял дурень дурнем и за бутылку хвать! И руки сразу в пастке - да так, что не вытянешь. А хоть и храбр, но веревки не порвешь, - Никита сам их вил, знал их крепость. Прокряхтел Омич недобро и ну из земли тащить камень, к которому мотузы привязаны! И тащит, главное, вот она, сила храбра былинного, достает из земли камень-идолище! Змеелюд очнулся и начал что-то орать непонятное. Тхя уж и не рад был, что все это затеял - так на душе муторно стало.
   Набежали людоящеры, стали поклоны бить. А потом как заорут:
   - Бога славь!
   - "Тырь"! - крикнул тот змей, что давеча в пастку попал. - Они "тырь" говорят!
   - Бога тырь! - подхватили остальные. - Бога тырь!
   Никита чуть камень не уронил от такого, а Тхя - тот и вовсе от хохота наземь брыкнулся.
   - Пророчество сбывается! - бесновался ящер. - Эльфы...
   - Да идите вы в пень со своими эльфами! - в сердцах сплюнул Никита, поднатужился, выдернул камень целиком и в болото выкинул.
   Все как-то сразу замолкли. Только храбр тяжело дышал, и Тхя смеялся.
   - Ты у меня дома отхохочешься, - устало пообещал Никита.
   И к первачу прям из горла приложился.

***

   Тхя батя, конечно, выдрал, да так, что тот потом неделю сесть не мог, а на полати лежал только на пузе. Но хоть не убил, и то хорошо. Даже наоборот, на сына младшего по-новому смотреть начал. А малец с того случая угомонился, спокойный стал и ласковый, перестал на всех волком зыркать и ершиться по поводу и без. Видать, сделал дело храброе, полезное, хоть и невольно, - без камня колдовского и поляны этой всем легче стало. А ему легче всех.
   - Зырьте, - говорил Никита Омич с гордостью, на малого показывая. - Какой ото богатырь вырос!
   Тхя лучился счастьем и умильно краснел.
   Змеелюды больше на людей не набегали. Ходили в стороне, границы не штурмовали, а к осени ближе начали даже торговать пытаться. Тут снова чуть не передрались, но как-то устоялось все. Ну и хвала Солнышку.
   А вот полянку болото одолело, перестала она в людях восторг вызывать и сгинула. Да и то верно: чего по полянам околачиваться, когда работ невпроворот, скотина недоена и урожай не собран? А как отработаешь до седьмого пота и хлебнешь после этого кваску свежего, так и не нужны никакие полянки с богами неизвестными, человеку нашему исконно чуждыми.
   "Богатырь" так за Тхя и приклеилось. А там и храбры начали себя так звать, поначалу в шутку, потом уже и непонятно.
   Ото оно такое.

+1